Ужасающе прекрасная архитектура

Kornhaus — страшный небоскреб без окон? В Цюрихе, в жилом квартале Випкинген, рядом с невысокими домиками и купальней на берегу реки Лиммат, стоит колоссальных размеров прямоугольный небоскреб без окон, построенный целиком из бетона — Kornhaus. Сложно придумать более брутальный, «страшный» и суровый образ для здания, и, тем не менее, я считаю его одним из лучших зданием в Цюрихе.

Это — самый высокий зерновой элеватор в мире, вторая по высоте башня Цюриха, высотой 118 м, с фундаментом глубиной 45 м (представьте себе высоту пятнадцатиэтажного дом под землей!), и совсем без окон. Построен он был в 2016 году и содержит 40 000 тонн зерна — треть всего Швейцарского зерна — для каждодневных нужд, но и на случай военной необходимости. Архитекторы небоскреба — малоизвестные Harder Haas aus Eglisau, но именитость архитекторов в данном случае не имеет большого значения.

Kornhaus является, на мой взгляд, самым радикальным зданием в Цюрихе. Интересным образом, эта радикальность стала порождением не эго «креативного» архитектора, а абсолютной функциональности и рациональности. Радикальное градостроительное решение — поставить индустриальный зерновой элеватор в центре исторического города (с одной из самых высоких в мире цен за м² земли) — вызвано стратегическим оборонительным решением. В случае войны, голода или осады города, небоскреб сможет обеспечивать горожан. Радикальное фасадное решение — не делать ни одного окна в фасаде здания — вызвано его функцией хранилища. Радикальная высота вызвана техническими требованиями к объему хранения.

Интересно не только здание, но и то, как оно утверждалось: на проведенном референдуме горожане Цюриха решили, несмотря на некоторые разногласия, что бетонный, ничем не приукрашенный небоскреб без окон и дверей не слишком «страшное» для центра города, ведь главное — это его важное для людей предназначение. И пусть здание чрезвычайно брутально, но раз оно правдиво отражает свою индустриальную, утилитарную сущность, это не является проблемой. Его качество и уникальность рождены исключительно рациональным подходом. Нашлись даже архитекторы-активисты, которые предложили «украсить» здание с помощью вертикального озеленения, но это предложение было отвергнуто, как нецелесообразное и слишком дорогое.

Удивительно, что это, столь радикальное здание, по факту является надстройкой к существующему зданию. На фасаде современного Корнхауса нанесены красные полосы: это не только конструктивные элементы-контрфорсы, но и отметка той высоты и объема, которые занимало предыдущее здание. Это удивительно трогательная деталь: с одной стороны, со «снесенным» (точнее было бы сказать «поглощенным») зданием не особо церемонились, и заменили его на новое. В то же время, на фасаде с помощью самых простых средств отмечены исторические объемы предыдущего здания. С реки видно, что эти красные полоски «невидимого» здания продолжают высоту и ритм единого фасада исторических промышленных домиков, стоявших здесь изначально, и соотносятся с ними по цвету.

Внутри здание разделено на сетку из 48 квадратных в плане вертикальных объема, большинство из которых хранят зерно, а несколько отданы под вертикальные коммуникации — лестницы и лифты. Наверху находится зал для мероприятий и обустроена зона для гнездования птиц. Единственное исключение с точки зрения архитектуры представляет южный фасад здания здания — он обшит солнечными панелями.

Это — очень Швейцарское здание. Его архитектура сделана не для самовыражения авторов или заказчиков. Его уникальное градостроительное расположение, внушительный размер и радикальная брутальность являются отлитой в бетоне функциональностью, необходимостью и инженерной мыслью. И в тот момент, когда мы осознаем это, восприятие меняется и «страшный» на первый взгляд бетонный небоскреб без окон превращается в реально красивое, элегантное, осмысленное здание.

Если говорить о категории ужасающе прекрасного в архитектуре, то хочется выделить Solo House от Pezo von Ellrichshausen. Это архитектурный опыт, который начинается с восторга и заканчивается особой внутренней рефлексией, вызывающей неоднозначность и напряжение.

Внешне идеальная бетонная платформа, парящая над испанским ландшафтом, обещает абсолютное уединение и гармонию. Идеальная симметрия и геометрия, полное слияние с природой. Снаружи это выглядит как триумф минимализма: элегантный, панорамный, созидательный. Глядя на дом, думаешь: «Вот оно, идеальное уединение». Кажется, что внутри ждет абсолютный покой и комфорт.

Но эта архитектура создана для особого опыта. Протяженная лестница из бетона снаружи не приглашает, она провоцирует. Она ведет вверх, но вместо того, чтобы открыть объятия, дом как будто сжимается. Вход оформлен раздвоенной лестницей, которая затягивает в своеобразный «туннель» вокруг бассейна. Ожидаешь, что внутри отеля тебя встретит тепло и уют, но попадаешь в апофеоз аскетизма. Все от пола до потолка из бетона. Максимально холодно, максимально пусто.

И вот здесь появляется деталь, которая меняет все восприятие. В интерьере, в глубине центрального двора, есть окно бассейна. Через него солнечный свет проникает сквозь толщу воды, отбрасывая на бетонные стены глубокие синие отблески. Это единственный источник «цвета» в пространстве, где все остальное — серый бетон, стекло и минимум мебели. Окно бассейна работает как визуальная трещина в монолите: оно напоминает, что снаружи есть жизнь, вода, свет, движение. Но напоминает издалека.

Это ощущение, будто ты оказался в потустороннем мире. Снаружи идиллия, яркое солнце, зелень, жизнь. А внутри — замкнутое пространство, где ты чувствуешь себя загнанным в угол. Это не просто контраст, это искаженное восприятие реальности. Ты испытываешь некое чувство «жизни после смерти» — не в прямом смысле, а в смысле сакральном. Ты отрезан от внешнего мира, но не для того, чтобы наслаждаться видом, а для того, чтобы встретиться с собой.

Почему же это ужасающе прекрасно? Потому что этот дом не дает тебе расслабиться. Он не потакает твоим ожиданиям. Он заставляет тебя рефлексировать.

Построенная в 1933 году шанхайская скотобойня макабрически сочетает элегантный фасад ар-деко, модернистскую рациональность, подчиненную эффективности, и буддисткие представлениями о сакральном. Квадратный внешний корпус окружает круглое ядро, воспроизводя древнюю китайскую модель мироздания: квадратная земля, круглое небо. Окна обращены на запад, где находятся Чистые земли, обещая убитым животным благоприятное перерождение и рассеивая запах скотобойни. Внутри бетонный лабиринт из 26 мостов, пандусов и спиральных лестниц направлял животных к месту убоя, грубая поверхность пола не позволяла животным скользить в лужах крови. Эшеровская красота этих пространств неотделима от их ужасной функции. Сакральное и нечистое, буддистское сострадание и не просто убийство, а его индустриальная организация, существуют здесь одновременно, в шизофреническом расколе, никак не снимая внутренних противоречий. Сегодня бывшая скотобойня стала культурным пространством, но здание остается преимущественно пустым. Культурные и коммерческие функции сменяют друг друга, но ничего особенно не приживается и место используют в основном для фотосессий. Современные же китайские скотобойни совершенно неотличимы от многоэтажных жилых комплексов на окраинах — красота ушла, эффективность и макабр остались.

Это — 33 Thomas Street или AT&T Long Lines Building в Нижнем Манхэттене. Небоскреб спроектировал архитектор Джон Карл Уорник (Варнеке). Его построили в 1974 году как телекоммуникационный центр для оборудования, которое соединяло междугородные звонки. У здания почти нет окон: его проектировали как защищенное сооружение для машин и связи. Оно ужасает своей глухой, почти неприступной стеной и масштабом: кажется, что здание не для людей, а для какой-то закрытой системы. Но в этой суровости есть и красота. Вертикальные выступы собирают фасад в строгий ритм, а монолитная форма выглядит почти как скульптура — чужая, тяжелая и совершенно самодостаточная. Оно пугает именно тем, что не пытается понравиться, и завораживает этой бескомпромиссностью.

Собор Святой Марии в Токио, Кэндзо Тангэ. Снаружи — сияющая нержавеющая сталь, внутри — голый бетон, на котором намеренно оставили рисунок дерева от опалубки. У Тангэ крест — отсутствие бетона, свет проходит через крестообразный зенитный фонарь, акт смотрения вверх становится неотличим от акта молитвы. Эта негативная теология формы куда ближе к японской синтоистской традиции, чем к римской базилике: священное — не то, что воздвигнуто, а то, что оставлено пустым для света.

Это — Буссана-Веккья, Лигурия, Поселок художников. В 20 километрах от французской границы в Италии стоит деревня, которую в 1887 году разрушило землетрясение и которую с тех пор никто не восстанавливал. Выбитые окна, обрушенные своды, лестницы в никуда. Первые минуты тут немного жутковато, может пощекотать нервы, есть ли тут кто живой. А потом замечаешь, что каждый дом расписан. В 1960-х годах руины заняли художники и превратили деревню в мастерскую под открытым небом. Государство уже шестьдесят лет пытается их выселить, но они остаются. Получился такой постапокалипсис, в котором идет перформанс. Архитектуры здесь почти не осталось, но среда благодаря художникам максимально живая и интересная.

Ужасающе прекрасный — именно так я бы описал Музей Конфлюанс в Лионе. Здесь хочется вспомнить эссе Фрейда Das Unheimliche, посвященное тому особому чувству, когда нечто привычное, почти родное, вдруг становится странным и даже пугающим. В самом слове скрывается Heim — дом. И мне кажется, что Конфлюанс производит похожий эффект: перед нами вроде бы здание, но оно настолько не соответствует нашим представлениям об архитектуре, что в какой-то момент мы перестаем понимать, на что вообще смотрим. Оно совершенно не пытается быть понятным, уютным или даже красивым в привычном смысле. Скорее наоборот — немного пугает своей сложностью, непредсказуемостью и абсолютным пренебрежением к нашим ожиданиям.

И при этом оно потрясающе прекрасно. Каждый новый ракурс — совершенно другая картина, другая композиция, которую невозможно предугадать. Кажется, что авторы вообще не ставили перед собой задачу кому-то понравиться, и в этом есть что-то особенно подкупающее. Это абсолютно самостоятельное художественное произведение, существующее по собственным эстетическим законам. Вряд ли кто-то когда-нибудь построит что-то похожее, да и незачем. Можно сколько угодно спорить о его функциональности, стоимости или архитектурной целесообразности, но сам факт появления на свет этого невероятного сооружения кажется мне маленьким чудом. Ужасающе прекрасным, разумеется.

Мой — жилой комплекс с непроизносимым названием Autobahnüberbauung Schlangenbader Straße («Дом над автобаном») в районе Вильмерсдорф западного Берлина. 600 метров кольцевой дороги пронизывают жилое 15-этажное террасированное здание с полутора тысячами квартир с конца 70-х. По сути, это реализованная мегаструктура, столь популярная в те годы форма градостроительной утопии. Однако, на деле квартал оказывается весьма уютным за счет активной пластики, зеленым, самодостаточным по части социальной инфраструктуры (например, там есть общие «гостиные для хобби» или пять бесплатно бронируемых квартир «для гостей», и разумеется, магазины, кафе, почта и прочее). В 2017 году Дом над автобаном признали памятником архитектуры, на мой взгляд, весьма заслуженно — я прожила год в малом корпусе комплекса с видом на основной, и показавшийся на первый взгляд Левиафаном, Дом оказался Чудо-рыба-китом, надежным, терпеливым и добрым гигантом.

Автор — архитектор Кейсукэ Ока, который строил здание вместе с соседями, друзьями и студентами: 21 год, без чертежей, с импровизацией по ходу. В бетон вдавливались пищевые контейнеры и растения, окна делались многоугольными, состав бетона рассчитан на 200 лет.

Ужасно — потому что дом выглядит как развалина: окна кренятся, в перекрытии зияет проем, лестница в глубине идет по нелогичной геометрии, из бетона торчат арматура и отпечатки контейнеров. Рядом с идеальным стеклянным соседом это читается почти как авария.

Прекрасно — потому что это единственное здание в Токио, где видна работа живых людей. Ни одна линия не «проектная», каждая поверхность хранит след рук. Дом невозможно построить по технологии — он существует как свидетельство терпения и любви.

Хороший пример того, насколько свободна архитектура как форма творчества: она становится яркой множеством разных способов и методов. Можно долго спорить, удачный это пример или нет — и именно поэтому он прекрасен. Он вызывает интерес и остается с тобой навсегда уже после одного взгляда.