Поговорили с⁠ ⁠сооснователем NOWADAYS office Натальей⁠ ⁠Масталерж о⁠ ⁠том,⁠ ⁠как⁠ ⁠Летняя школа превратилась в⁠ ⁠метод исследования исчезающей типологии художественных поселков и⁠ ⁠домов⁠ ⁠— мастерских. Уже⁠ ⁠третий сезон подряд бюро отправляет студентов и⁠ ⁠молодых архитекторов в⁠ ⁠экспедиции от⁠ ⁠ивановского Палеха до⁠ ⁠петербургских Озерков, чтобы зафиксировать ценность этих мест, пока она⁠ ⁠не⁠ ⁠исчезла.

NOWADAYS Office часто работает с⁠ ⁠культурным наследием и⁠ ⁠культурными институциями. Почему архитекторам сегодня важно не⁠ ⁠только проектировать, но⁠ ⁠и⁠ ⁠исследовать?

Для⁠ ⁠нас⁠ ⁠исследования были изначальной базой. Когда появилось наше бюро и⁠ ⁠когда мы⁠ ⁠только искали себя и⁠ ⁠свою идентичность, мы⁠ ⁠начали изучать Москву. Это⁠ ⁠превратилось в⁠ ⁠долгосрочное исследование, которое выразилось в⁠ ⁠разных проектах: «Противочувствие», выставленный на⁠ ⁠ежегодной международной выставке⁠ ⁠— форуме «АРХ Москва», «Московские странности», который мы⁠ ⁠продолжили с⁠ ⁠нашими студентами⁠ ⁠— магистрами из⁠ ⁠архитектурной школы МАРШ. Затем случились «Московские катастрофы"⁠ — непрекращающееся исследование города, его⁠ ⁠энергии, сущности, характеристик, мифов, легенд и⁠ ⁠всего того, что⁠ ⁠позволило⁠ ⁠бы нам⁠ ⁠вдохновляться этим местом, искать язык архитектуры и⁠ ⁠способ говорить о⁠ ⁠ней, взаимодействовать с⁠ ⁠городом, в⁠ ⁠котором мы⁠ ⁠живём и⁠ ⁠проектируем.

Методология основана как раз на более глубоких исследованиях. При этом это не простой анализ в том виде, которому основательно обучали в институте, когда есть инсталляции или транспортные схемы, — это глубинное понимание смыслов: места, его истории, каких-то сюжетов, которые ты можешь «перепридумать» и использовать как инструмент для своей работы.

Можно ли вообще сегодня заниматься реконструкцией, не становясь исследователем?

Думаю, невозможно быть архитектором и не быть исследователем. Я понимаю, что есть архитекторы, которые сосредоточены в первую очередь на формообразовании, которые игнорируют контекст и для которых важнее пространственная скульптура. Но мне кажется, что для любого хорошего архитектора, даже если его язык архитектуры — скульптура, которая, кажется, садится на территорию как «инопланетное существо», — все равно невозможно не быть исследователем.

Это необязательно про контекст. Возможно, это исследование материальности, погружение в какие-то сложные технологии. В реконструкции мы не можем игнорировать место и не погрузиться в его историю, мифы, наслоения. Реставраторы часто обращаются к первоначальному замыслу и предмету охраны, определяя наиболее ценный период. Мы как архитекторы работаем и с памятниками, и с объектами без статуса: краснокирпичными фабриками, модернизмом, советской промышленностью. У них тоже есть пространственные, материальные, исторические ценности. Исследование помогает их выявить и понять, что сохранить, что изменить и чем дополнить.

Почему вам было важно исследовать место не просто силами бюро, а превращать этот процесс в Летнюю школу?

Несколько причин. С одной стороны, брать студентов на практику. Эта традиция, назовем ее так, существует уже много лет. Когда-то и мы были молодыми архитекторами, студентами, также шли на практику в бюро, чтобы получить опыт. Поэтому это наш кармический долг. К нам идут и из МАРШа, и из МАРХИ, и даже приезжают из других городов.

Почему я говорю про кармический долг? Потому что в реальности это не бесплатная рабочая сила, которая приехала и сделала работу. Нет. Скорее наоборот: нам нужно потратить свои силы для того, чтобы заниматься ребятами, давать им знания, проверять все, что они сделали, что-то исправлять и так далее… Это также возможность для архитекторов бюро научиться управлять более молодыми сотрудниками, брать себе помощников, учиться каким-то навыкам делегирования задач и ответственности, принятия работ.

Долгое время мы относились к практике как к неизбежной традиции. Но есть и другая сторона. Профессиональный мир ускорился: проектов много, концепции делаются за 2−3 месяца, редко удается уделить проекту долгосрочное внимание. Самоинициированные исследования делают жизнь интереснее. Раньше как-то было больше времени и меньше девелоперских проектов, больше конкурсов и реконструкций. Мы делили деятельность на «брайт‑сайд» и «дарк‑сайд»: к дарк-сайду относились некоммерческие, образовательные, исследовательские проекты, эксперименты с графикой, блог на Тамблере.

Сегодня в ускоренном режиме мы начали инициировать проекты, и Летняя школа стала способом их продолжать делать. С одной стороны, кармический долг, с другой — возможность самому быть заказчиком: придумать тему, выделить бюджет и вместе со студентами летом сделать проект. Уже прошел третий сезон. Каждая тема интересная и отличается, всякий раз мы придумываем свой способ и сюжет.

Как менялся взгляд студентов на наследие после полевых исследований?

Когда мы объявляем опен-колл на участие в Летней школе, он уже содержит идею. И мне кажется, что к нам идут студенты, которые уже интересуются более «нежной» исследовательской работой и темой сохранения наследия.

По результатам опен-колла часто они пишут мотивационные письма. Затем мы делаем с ними предварительные собеседования для того, чтобы понять их уровень, и смотрим на портфолио. И, конечно, видим, что это их заботит, волнует, и они готовы на это потратить свое время. Потому что прекрасно понимаем, что летних школ сегодня появилось уже какое-то количество. Разные бюро их делают, к тому же почти все студии берут студентов на практику. Наша цель — научить их по-другому смотреть на мир вокруг, выявлять ценности, смотреть на какие-то неочевидные совершенно вещи, быть внимательными и работать с образами, находить красоту в текстурах, в каких-то историях.

Почему объектом исследований стала деревня художников в Шувалово-Озерках? Что делает это место важным не только для Петербурга, но и в целом для разговора о современной архитектуре?

Цепочка неожиданная. Московские архитекторы редко проектируют в Петербурге, правда, у нас там был только благотворительный проект для фонда «Антон тут рядом». Все началось с первой Летней школы в Палехе, где мы исследовали улицу и деревянное зодчество. Результатом стало полотно, выставленное в Палехе и в A-House, куда пришла Полина Бондарева, занимающаяся «Старой Ладогой». Она пригласила выставить полотно на Левашовском хлебозаводе в Петербурге. Перед нашей выставкой там была выставка Гели Писаревой, петербургской художницы из Озерков, организованная галереей FLOR ET LAVR Пети Иванова. Петя ездил в Озерки собирать работы художников. Я же увидела в соцсетях фотографии этого места — фрагменты деревянной архитектуры, северный модерн в симбиозе со скульптурами и искусством. Меня это заворожило: у меня большой интерес к искусству и коллекционированию. Захотелось поехать и увидеть своими глазами — организовали экспедицию.

Приехав туда, мы думали, что это прямо поселок художников. Это место, как мне кажется, обладает романтикой: какие-то заброшки заводские, которым, кстати, была посвящена наша вторая Летняя школа, когда мы делали реконструкцию завода, тоже в Палехе. Промышленное пространство, завод типовой, с гигантскими цехами, перекрытиями, с большими окнами, красно-кирпичная, но не историческая фабрика, а такая типовая советская. Но тем не менее вот эта вся эстетика, поросшая травой, где-то уже деревьями, — все это действительно очень романтизировано.

Вторая такая тема — поселки художников, творческие поселки интеллигенции: Переделкино, Комарово, Таруса, Абрамцево. Места, наполненные творческой энергией и жизнью интересных людей. Озерки же оказались неожиданным, неизвестным местом. По крайней мере для нас. Раньше это было большое дачное место, куда приезжал Шаляпин и другие творческие личности конца XIX — начала XX века. Со временем оно перестроилось. Когда мы приехали, думая, что это поселок вроде Сокола, оказалось — разрозненные дома XIX века северного модерна, практически не связанные друг с другом. Вокруг появился современный девелопмент, двенадцатиэтажки.

В общем, хаотичная застройка пошла?

Да. Но первый дом на улице Тбилисской выглядел как остров посреди современного города: сад со скульптурами, огромный деревянный дом с застекленными верандами.

Оказалось, что «деревня художников» — скорее образное название. Это группа художников, которые объединились территориально, а не институционально. В восьмидесятые они стали заселять заброшенные дачные дома. Доходные дачи начала XX века к тому времени стали аварийными, жильцов выселяли, дома отдавали под мастерские. Там поселились художники, в первую очередь Дмитрий Каминкер. Его работы есть в коллекции Андрея Молчанова, в «ЗИЛАРТе», где есть зал Каминкера и советской скульптуры. Так сформировалось художественное сообщество, которое не институционализировалось, но художники продолжают дружить и создавать совместные проекты.

Нас восхитил первый дом с садом. Мы решили сосредоточиться на одном доме и сделать его героем. В нашем фокусе здание, но художники — часть истории дома. Дом можно исследовать с точки зрения архитектуры и других дисциплин. В проектах нам интересно работать на стыке социологии, искусства, философии, антропологии и находить новые смыслы на их пересечении.

Что оказалось самым неожиданным в процессе исследования территории? Что было невозможно понять по архивам, фотографиям, пока не окажешься на этом месте лично?

Общение с самими художниками. Когда мы приехали впервые, дом поразил как сохранившийся странный мир, остров в окружении другой среды. Таким он сохранился благодаря художникам и мастерским, поэтому его не снесли, как многие дома вокруг. Но один из художников умер в прошлом году. Выставка Гели Писаревой, у которой мастерская была в другом доме, была потому, что ее тоже не стало, к сожалению.

Это невероятный мир и ценность, но он может исчезнуть по щелчку пальца: не частная собственность, дом может сгореть, а деревянное наследие горит часто. Мы знаем примеры, когда пожар был способом расчистить территорию. Очень круто исследовать не тогда, когда уже поздно, не руины, не потерянное время. Поэтому наша миссия — зафиксировать место, уделить ему внимание, сохранить в чертежах, фотографиях, исследовании, книге, выставке.

Какие результаты принесло полевое исследование? Совпали ли они с ожиданиями?

Я отношусь к таким проектам как к процессу. Первая тема — фиксация и сохранение дома, анализ его архитектурного стиля, северного модерна. Мы собрали классный пул лекторов: Анна Броновицкая рассказывала про художественные поселки, были лекции антрополога, историка искусства, искусствоведов. Чем дальше погружаешься, тем больше тем — как черная дыра, приходится себя ограничивать.

Место задало много тем: поселки художников, как они образуются, трансформируются, живут, какая в них энергия. Есть, например, Абрамцево — резиденция при меценатах. Существует тема сквотирования и обживания в XX веке, в том числе на бывших промзонах — в Нью-Йорке, Лондоне, Москве. Тема доходных дач, где, оказывается, можно было снять маленькую квартиру в деревянном доме на природе. Наш дом многоквартирный, с лестничной клеткой, видимо, на четыре квартиры.

Дальше — философские темы обживания и коллажа. Есть книга «Город как коллаж», показывающая город как множество наслоений. Мы трактуем дом, интерьер, комнату как коллаж с постепенной сложной историей. В этом доме заметно, как он обрастает слоями, без тотальной расчистки. Коллаж — и метод исследования, и способ пересборки, и художественный метод для будущей выставки. Можно идти глубже в тотальные инсталляции, связь с художественным миром и онтологией дома, современные философские течения — темную теорию, акторно-сетевую теорию, которые рассматривают дом как самостоятельный объект. Дом — герой, он мыслит, живет, существует.

Исследование представляет собой процесс и путешествие, где ты не знаешь, чем все закончится. В какой-то момент нужно остановиться и зафиксировать то, что готов показать. В первой школе в Палехе мы не думали, что все завершится вышитым полотном. Это пришло в процессе, когда мы искали, как показать ценность места. Выставка чертежей интересна профессиональному сообществу, и то не всем. Сегодня выставка часто становится набором суперобъектов для фотографий. А нам важно показать ценность места шире: что такие места существуют, ценны творческой энергией и качеством среды, что их важно находить, сохранять и на их базе создавать новое.

Одна из интересных тем — дома-музеи. Мы много занимаемся музеями. Тема квартир, домов-музеев, музеев-мастерских набирает обороты. Появляются классные пространства: Музей на Масловке, «Полторы комнаты». Они работают с пространством интересно. Это не классические мемориальные квартиры, где многое — фейк или декорация.

В таких музеях консервируются экспонаты, их интегрируют в музейно-выставочный комплекс. В академических же музеях все застыло. А новые форматы играют с пространством и включают объекты в разные проекты.

Да, это интересные новые способы. В академических мемориальных квартирах есть «мертвая» составляющая: человек умер, пространство стало неживым, застывшим, ходишь в тапочках за веревочкой и не возвращаешься. Новые форматы придумывают нарративы, взаимодействие с посетителем, временные выставки, по-разному трактуют творчество и жизнь личности.

Мы думали, каким мог бы быть музей в этом пространстве. Когда мы пришли в дом первый раз, он как будто спал. Мы знали, что там работают люди, но без художников было ощущение, что пространство спит, остановилось, как в сказке. А когда пришла Марина Спивак, один из художников, было ощущение, что она волшебница и все начинает оживать. Невозможно замузеефицировать этот живой процесс, но можно подумать, как такое пространство могло бы стать музеем или частично иметь эту функцию.

Мы с masters сделали двухдневный публичный фестиваль в конце школы: дискуссии с художниками, презентация проекта, лекция, экскурсии, мастер-класс. Живое общение и посещение мест. Такой формат в рамках Летней школы случился впервые.

Каким будет в итоге выставочный проект Летней школы? Что может ожидать зритель?

Это процесс. Выставка будет в Левашовском. Зал — потрясающее пространство бывшего хлебозавода: круглый цилиндрический, очень высокий, с верхним светом, красно-кирпичными стенами, деревянными конструкциями кровли. Довольно сакральное пространство. Там закончилась выставка Кузькина с гигантами из хлебного мякиша. Пространство обязывает к выразительной инсталляции, которая станет самостоятельным сюжетом о доме. Образ вырисовывается, конкретного проекта еще нет, план открытия в марте.

Сейчас мы сортируем материалы, формируем архив, чтобы дальше думать над экспозицией и инсталляцией. Я говорила, что у нас есть интересные темы, через которые можно об этом месте рассказать. Позже мы будем думать, собственно, о том, как все представить с точки зрения экспозиции, инсталляции, пространства, как об этом месте и об этом доме рассказать.

То есть тему будущей Летней школы мы узнаем чуть позже?

Сформировав архив, мы приступим к работе над выставкой. Возможно, кто-то из студентов к нам присоединится, как обычно бывает, кто-то — приходит к нам на работу, а кто-то продолжает заниматься проектом.

Я уверена, что кто-то будет участвовать в проекте в течение года и в финальной выставке. Тему следующей школы мы не загадываем. Два года было в Палехе, один — в Петербурге. Возможно, вернемся в Палех: это настоящая деревня художников. Если закольцовывать тему, то вернуться туда с исследованием художественной сущности места было бы интересно.